June 20th, 2007

монгольфьер

(no subject)

Ненавижу становиться слабой. Когда иссякает вдруг искрящийся источник, которого до этого с лихвой хватало на меня и на того парня, и вместо этого начинает сочиться какая-то мутная гадость.
 
Совершенно не контролирую себя, меня несет напролом по бездорожью, как грациозного бегемота, и мне абсолютно всё равно – права я или нет. О какой правоте может идти речь, когда весь мир серый, банальный и пустой??? Всё бессмысленно. Зачем вставать? Идти на работу? Чистить зубы? Убираться (уж это совсем не понятно – всё равно завтра будет опять грязно)?
 
Мне хочется стать центром Вселенной, закутанным в одеяло, убаюканным и внимательно выслушанным, хотя всё, что я могу сказать, – это «как же мне плооо-ооо-ооохаааааа». Но у тебя у самого болит зуб, тебе нужна забота, которую мы не можем дать друг другу, поэтому я гоню тебя подальше для твоей же пользы. Если бы я всегда была сдержанной, разумной и понимающей, у меня были бы яйца, волосатая грудь и нога сорок четвертого размера.
 
Самое страшное, когда кажется, что это никогда не кончится. Вдруг радость ушла навсегда?? Вдруг мне до конца жизни пребывать в сумеречной зоне?? Я уже не помню, был ли мир чем-либо иным, чем сплошной каторгой. Вроде был – где-то я об этом писала. Может, я обманывала всех и, в первую очередь, себя? Не… Я вроде не умею обманывать. Но всё равно не вспомнить, не почувствовать.
 
Пытаюсь взлететь, и только хлопаю крыльями по земле, поднимая тучи пыли. Неужели я когда-то умела ими пользоваться?… Как давно это было? Вечность назад? Две?…
 
Так проходит несколько дней. Настоящий ад. И вдруг я чувствую, что крылья подрагивают как бы сами собой. Я уже могу чуть-чуть взлетать над землей, хоть и «нЫзенько-нЫзенько», как те крокодильчики. Через липкий серый туман вокруг начинают пробиваться лучи света. Мне хочется закричать «люди, я здесь! я живая!».
 
ЗЫ: Прости, Иришечка, я тебя очень люблю. Цму. Ну, и кто там еще подвернулся под горячую руку, тоже.
 
***
 
Однажды я влюбилась в человека, который, увидев, как я корчусь с утра на кровати, сам догадался сходить в аптеку и купить мне прокладок и обезболивающего. Мое изумление и благодарность были безмерны.
монгольфьер

(no subject)

Нежностью нельзя избаловать? Оч-чень даже можно. Обожраться до тошноты, как когда-то абрикосами, и стошнить на тетину постель, а потом смотреть на них (абрикосы) как на личных врагов. Нет… Есть надо с чувством, с толком, с расстановкой. Ножом и вилочкой, положив на колени салфеточку. С аперитивом, салатом и супом. И обязательно десерт. И вино.
 
Зачем отказывать себе в дразнящем удовольствии предвкушения? «Вот я его сейчас увижу – «похожего-на-торт-такого-же-белого-и-красивого-никому-не-отдам». Не смогу с ходу ухнуть в ледяное озеро огромных эльфийских глаз. Надо сначала потрогать воду пальчиком, сделать контрольный звонок: «Ты ждешь, чудовище? Иду на вы». И мееедленно-медленно подниматься по лестнице, всей стопой ощущая каждую ступень и покалывание в пальцах. И зайти издалека, чтобы не заметил, чтобы не сразу, не торопливо «в губы-в глаза-в нос», а налюбоваться вдоволь его красотой и нетерпением.
 
А когда он уйдет, плотно закутав меня в жаркое одеяло ласки, тепла и заботы, я тихонечко раскутаюсь, закрою глаза и увижу в темноте его парящий образ, и почувствую апельсиново-ванильное послевкусие в душе и теле – такое тонкое и невесомое, что оно тут же растает, если попытаться потрогать его руками. Улыбнусь, потянусь и позволю неторопливо нарастать желанию увидеть его опять.
 
А он, кажется, наоборот, больше наслаждается встречей. Дышит мной полной грудью, ест большой ложкой мой взгляд, улыбку, шутки, тело, сон. Даже не выгнать с утра. Мы с ним делим наше общее время по справедливости. Мне достается моя любимая хрустящая корочка, ему – мягкая серединка.